Все совпадения случайны, или являются воплощением альтернативной Вселенной, но не этой. Вперёд, невинномысский «Фосфорит»!

Паоло Сакердонович сам был не очень постоянным автором, но мог себе это позволить. А вот непостоянность автора Джонни Труро его весьма сильно напрягала, ведь в его творчестве даже при написании партий эта непостоянность прослеживалась по абсолютно непонятным причинам. Сакердоныч обошёл все библиотеки, куда был записан и не был. В некоторые ему удавалось проникнуть, а в некоторых дело заканчивалось дракой. После одной из таких по неизвестным причинам Паоло Сакердонович охладел от своих поисков. Дело в том, что в драках он сломал около 42,135 перьев, почему отныне мог писать прозу только на клавиатуре. Но о чём писать он не мог знать и понимать. Неудавшиеся попытки раскрыть одну тайну сделали мир ясным для понимания, а значит неописуемым. Не в состоянии описать мир Паоло Сакердонович очень расстроился и одной морозной ночью купил кефир «Бежин луг 3,2 %» и спешно покинул Зеленстрой через улицу Волоховскую. Ту самую, где ещё один непостоянный автор Паша Мысковских пытался в темноте записать стих про студентку в белых обтягивающих брючках. Тогда было лето.

Сейчас царила практически полярная ночь. Кефир покрывался льдом и был непригоден для пития, а ближайший «Дикси» находился там наверху. Идти надо было по тропинке между пятиэтажными домами и Гаражным кооперативом №5. Сжимая в руке обледеневший кефир, он преодолел это расстояние, выйдя к зданию Теплосети, упирающееся в школу, которая являлась тренировочной базой ФК «Трудовые резервы», который возглавлял Паоло Сакердонович в качестве генерального директора в 2014-2016 годах. Однако, в этот момент он услышал лай собак, который перебивали звуки трубы, появившейся из ниоткуда. Сакердоныч осознавал все риски, но смог заставить себя отправиться ко входу в кооператив. Он шёл к нему, а звук трубы всё приближался и приближался, а лай собак удалялся и приближался одновременно, а потом переходил в вой. После недолгих блужданий по лабиринту Паоло Сакердонович увидел медведя в зелёной шапке с помпоном и красном шарфе, играющего для собак какой-то фриджаз.

Когда Паоло Сакердонович повернул в их тупик, то медведь перестал играть, а собаки начали расходиться, искоса поглядывая на Сакердоныча. Медведь убрал трубу в футляр, пристально посмотрел на Паоло Сакердоновича и сказал:

— У тебя есть то, что мне надо, а у меня есть то, что надо тебе.
— …, — Паоло Сакердонович не мог ничего сказать в ответ, ибо ещё не встречал говорящих медведей.
— Отдай мне свой кефир, а я отдам тебе историю Джонни Труро, — спокойно сказал медведь.
— Зачем тебе кефир? — неуверенно поинтересовался Паоло Сакердонович.
— Я знаю пункт приёма замёрзшего кефира. За него дают хорошие деньги, — ответил косолапый.
— Но ведь я сам могу получить хорошие деньги за кефир? — начал блефовать Сакердоныч.
— Я могу назвать тебе адрес пункта приёма, но если ты пойдёшь туда, то не успеешь в ближайший супермаркет, а значит тебе придётся вызывать такси до «Гудвина», а там сам знаешь какие цены, — парировал медведь в зелёном шарфе и красной шапке, — ты ничего не заработаешь, а главное никогда не узнаешь тайну непостоянства Джонни Труро.

Паоло Сакердонович молча протянул медведю кефир, превратившийся в ледяной камень, и услышал следующую историю:

«Так вот всё, что я знаю, так это то, что дело было давно, но сравнительно недавно. Джонни Труро был вполне себе постоянен, работал гоп-стоппером, который умел перемещаться по канатным дорогам, натянутым в его городе лучше всех. Он жил припеваючи, но в один прекрасный момент он задумался, правильно ли то, что он болеет за „Стэнхаусмюир Блэйдс“, а не за „Фосфорит“ из  Невинномысска. В тот момент он как раз начал играть на пианино и познакомился со мной. Мы создали группу, и он рассказал мне это на одной из репетиций, потому что больше участников у нас в группе не было, пока мы не взяли на ударные Тузика из Гаражно-строительного кооператива местной АЭС. Джонни серьёзно колебался в этом вопросе, поэтому с первых партий начал играть что-то невпопад, как и я, но я — всё-таки медведь. А Тузик и вовсе подключал списанные приборы с АЭС, почему всё выходило очень непостоянно. Но мы тогда особо ни о чём не задумывались, а Джонни Труро одной тёмной зимней ночью ушёл с базы искать ответы на свои вопросы. Закончилось всё не так, как мы ожидали. Ему пробили голову тупым ледяным кисломолочным предметом, и он выбыл до июня. Восстановление проходило тяжело, он переставал помнить партии и стал стремиться к официальному трудоустройству, но после пары неудачных собеседований он внезапно понял, что его нерешённые вопросы бытия мешают ему найти себя в этом мире. Он не мог идентифицировать себя, хотя прошёл все пути получения FanID.

Джонни понимал, что до Стенхаусмюира он не доедет, но может добраться до Невинномыска. К тому же он знал, что там живёт гениальный поэт Лимон Треугольников, знающий ответы на все вопросы. Джонни Труро не мог найти работу, а наш фриджаз не являлся оплачиваемым стилем. Поэтому Труро не мог даже купить билет на автобус до Невинномысска. Один огромный страус в конце летнего сезона предложил Джонни долететь на его спине, а в виду отсутствия средств у того не оставалось иного выбора, ибо на тот момент Джонни Труро работал грузчиком ликёро-водочной продукции, а значит эта продукция рисковала попасть в его организм и решить его вопросы без его участия. Джонни сел на спину огромного страуса, но выяснилось две вещи. Во-первых, страусы не летают. Во-вторых, вместо Липецка страус побежал в Тамбов. А когда Джонни, потерявший последние силы из-за душевных метаний, уснул и проснулся, то они стояли на заправке. Коварный страус, попивая лукойловский эспрессо, сказал, что они в Хасавюрте, а сам он держит курс на Махачкалу, а потом на Дербент, чтобы устроиться на зиму дегустатором на коньячный завод.

Джонни лишь спросил, где тут ближайший вокзал. В итоге, он доехал до Невинномысска на собаках вместе с фанатами „Кавказкабеля“ из Прохладного, которые держали путь в Анапу на матч с местным „Спартаком“. Собаки были не электрички, а ездовые. Они как раз не проходили испытания на непостоянных авторах. Однако, чтобы попасть на аудиенцию к Лимону Треугольникову, можно было только по предварительной записи на ГосУслугах. Поэт записывал постоянно сам себя на две недели, чтобы к нему никто не пришёл, но не успел заполнить 14-й день, почему Джонни смог записаться на 22:30. Две недели он жил на вокзале и питался лапшой „Роллтон“, разведённой в пластиковом стаканчике с чаем „Липтон“, но в назначенный час пришёл к поэту. Всё дело в том, что Общество непризнанных гениев кавказских минеральных вод, выделило Лимону апартаменты на мансардном этаже местного Психо-венерологического диспансера № 42.8, почему и нужна была запись на ГосУслугах.

На ресепшене Джонни оценили, как перспективного клиента диспансера, почему решили пропустить и не выпустить, если он не сможет последовать инструкции по вызову лифта на мансардный этаж, потому что здание было четырёхэтажным, кнопок лифта 18, а мансардный был на 11-й кнопке. Однако, Джонни справился. Лимон Треугольников сидел в комнате, по которой были разбросаны книги и стояли огромные книжные полки. Лимон Трофимов сидел и играл ручками в дартс. Вся середина круга напоминала канцелярский магазин. Лимон достал из ящика стола стограммовую бутылку коньяка и выпил её залпом.

— Что тебе надо? У меня творческий кризис! — резко произнёс он, но чуть остыл — если бы не возможность записаться на ГосУслугах и этот диспансер, то меня бы и правда никто не знал…Что надо?
— У меня есть вопрос, который мешает мне быть непостоянным автором, — сказал Труро.
— У меня много вопросов, которые мешают мне, в принципе, быть автором, — парировал Лимон.
— За кого правильно болеть за „Стенхаусмюир Блэйд“ или невинномысский „Фосфорит“, — выпалил Джонни.
— А ты шо с Невинномысска?! — закричал Лимон Треугольников.
— Никак нет, — закричал Труро.
— Так какое право ты имеешь болеть за „Фосфорит“. Поддерживай свой локальный клуб! Какой клуб в твоём городе? — зло вопросил Треугольников.
— Но в моём городе нет клуба, — растерянно ответил Труро.
— Тогда езжай в этот Саарбрюккен! — вскричал Лимон, выбросив в дартс новую ручку, из-за которой он разлетелся на 18 частей.

Джонни Труро, памятуя о пережитых травмах вышел из комнаты. После этого он переехал сюда, где мы продолжили играть фриджаз, но Тузика с нами уже не было. Он не мог оставить атомную промышленность, сказав, что металлургия — это не по фриджазу, а ему для творчества нужно нечто более термоядерное. Джонни Труро вышел из Психо-венерологического диспансера № 42.8, где повстречал всё того же страуса, который сообщил, что прошёл курсы подготовки квалификации и стал летающим курьером Дербентского коньячного завода, а поэтому больше не сможет обмануть никого в этом мире. У Джонни закончились средства, потраченный на „Липтон“ и „Роллтон“, поэтому он принял технологическое решение лететь куда глаза глядят. В тот вечер Лимон Треугольников написал свою культовую поэму „Страусы летят над зоной отчуждения“, получив комнату на одном из основных этажей диспансера. Вернувшись, Джонни сумел разыскать того, кто проломил ему голову, но узнал, что тому и вовсе чужд спорт и не он поддерживает никакой клуб».

Медведь закончил рассказ. Паоло Сакердонович посмотрел пристально в ночное небо над Гаражным кооперативом №5.

— Миша, а скажи, зачем кому-то покупать кефир, превратившийся в лёд?
— Чтобы бить им по голове непостоянных авторов, когда те застряли на перепутье, — ответил медведь. Он достал трубу из чехла и начал играть, смотря в ночное небо и негасимый свет окон котельной ОАО «Тулатеплосеть».