Крайне непостоянный автор по имени Паша Мысковских нагулял по Оружейной столице парочку животрепещущих текстов:

Купол неба
оружейного.
Вечерело.
В нем
хоронили
тепло
с другом
армянским
из «Красного и белого».
Рифма к твоему
имени
«движение»,
но я предпочитаю
«в неглиже».
Именно так
я вижу тебя,
когда глаза закрываю.
А если одета,
то я срываю одежду
и телом твоим
упиваюсь,
даря грязь
поцелуев
и нежность
слов.
Моя девочка,
ты этот нож,
что вертится в моём
сердце
ежедневно.
Вечное
ножевое.
Такие суд.мед. эксперты
не знают,
а я знаю,
как это больно,
когда ты
рядом с царством
бывшим
царицы
родной
шамаханской
вероломной
милой
жестокой
недоступной
любимой
милой.
Боже!
Коньяк мой
армянский
дешманский
для конченых —
это не про бухло.
Это попытка
остановить
кровь,
что из сердца
падает
на асфальт
с каждым шагом,
как я умиляюсь
от любви своей,
что режет
по горлу,
по живому.
Режет как
слышишь?
Нет.
Ты молчишь
и режешь.
И рифма осталась
одна —
это «брожение»
во имя
любимой, святой,
милой.
03.11.2025.

Весна не приходи.
Оставь ноябрь.
Не надо. Нет.
Мне хорошо
в тумане
и на замёрзших проводах
себя я вижу
в ветре,
что воду
превращал в кристаллы,
и блики их
в моих глазах
кричат:
«Весна не приходи!
Тут холодно. И ладно,
мы вечностью застынем.
Иначе вечность
вдруг умрёт
с прилётом первых птиц,
с первой почкой на берёзе
и с лицами,
наполненными счастьем,
что тленно, бренно
и болит потом.»
Я соглашусь,
пожалуй с этим монологом.
Весна, ты к нам не приходи.
Ты дай застыть
величию
в печали.
Молю тебя
отчаянно.
Весна, постой.
Отстой
не нужен,
нужен снега слой,
покров белёсый
над землёй
пусть воцарится.
Позволь пустыней
снежной мне упиться.
И обрести покой.
Весна, не приходи,
пожалуйста,
постой.
Нажми на тормоза.
Любить я разучился.
Я — пустой,
как льда кристалл,
на проводах
заледеневший.
03.11.2025.